На молодом и крепком теле висит рубашка на три размера больше. В кабуре пистолет тяжёлый, на душе лёгкость, убеждённая, что воспользоваться им ему придётся разве что, чтобы пробку с пива поэффектнее снять. Это и случилось в середине беседы, почти по канону Чехова. Только там ружьё и стена. А тут мальчишка, который выдавил последний прыщ вчера. А вся сцена — эта кафана. Конкретно полицейская.
Такая кафана существует в каждом более-менее крупном селении Сербии. В ней пьют служители закона.
В свободное от службы время полицейские стараются не посещать наиболее популярные кафаны. Там легко можно оказаться снова на службе, увидев не то, что надо. Поэтому обычно, например, в Апатине ходят в бифе «Стари Кровови», то есть «Старые Крыши», что на самом краю центральной улицы.
Кафана являет собой маленький уютный уголок с низкими потолками, крытым внутренним двором и ещё одним помещением в глубине зала, прямо за стойкой. Присутствие служителей закона действует на любителей выпить несколько охлаждающе. Но владельца кафаны, самого бывшего милиционера, это не слишком беспокоит. Никто не пьёт так, как полицейский, который видел слишком много, чтобы оставаться трезвым.
На самом деле мало какая сила заставит посетителей малой комнаты выйти в главный зал. Чтоб дебоширы, если они и заведутся, хоть там поубивались. Меньше работы, когда эти недо-бандиты с таким усердием сами её делают. Камеры останутся чистыми. Бельё опять же менять не надо. Бродяга в тех камерах был и говорил, сколь восхитили его отельные условия: смена постели каждый раз на новую.
Бродяга в то утро пошёл прямиком в полицейскую комнату. Привычно кивнул стоящему за стойкой старику. Он вечно протирает стаканы, только непонятно, куда деваются чистые. Имя его мне не знакомо. Зато известны детали службы. Звался он милиционер, потому я его так и нарёк. Он любит шутить, что всю жизнь охранял порядок там, где он был, и держался подальше от мест, где царил беспорядок. А сейчас в глубоких сединах счастливо улыбается морщинистое лицо. По всему видно: наша смена, слава Богу, позади.
В комнатку же Бродягу позвал молодой ещё офицер. Только вчера из академии. Но мы уже успели сдружиться. Пару дней назад, решивши пить, Бродяга заблаговременно отнёс ключи от авто прямиком в полицейский участок… Теперь же понедельник, журналист как стёклышко трезв и получает приглашение забрать своё устройство зажигания средства повышенной опасности. И где? В кафане!
— Садись, Рус, заказывай!
К нам подходит дочь хозяина.
— Я буду только кафу!
— …и кайсию, — дополняет полицейский мой заказ ракией из абрикоса. Перед ним и его коллегой уже стоят полные остывшие чашки кофе и по три пустых рюмки от крепких напитков. — Одну можно, выпей с нами, у нас та ещё ночка была…
С этими словами мой друг в форме протягивает мне ключи. А его напарник печально и устало кивает головой. Забавная деталь. Оба они парни крепкие. Но коллега товарища Бродяги сильно крупнее просто от природы, и ему форма мала. Если б они поменялись служебной одеждой, каждому бы она пришлась впору.
Убийства, по правде говоря, встречаются в навоевавшейся Сербии достаточно редко. Зато бывает много непреднамеренных самоубийств. Самоубийством, к примеру, можно назвать ночную прогулку в четницкую кафану под песни хорватского певца Томпсона. Типичное самоубийство — это сказать кому-нибудь в партизанской конобе, что, мол, Тито был диктатор. Самоубийство — это упомянуть в обоих этих заведениях про свои либеральные взгляды. В общем, самоубийства в Сербии встречаются на каждом шагу.
Но иногда, по субботним или воскресным вечерам особенно, случаются семейные ссоры. О, нет, это никогда не муж с женой что-то не поделили. Такое называется домашним насилием. И решается быстрой доставкой мужика в участок, где он подписывает бумагу, что на 30 суток не приближается к дому, иначе на 2 месяца залетит на нары. Семейные же ссоры — это когда два клана человек по 10–20 с каждой стороны, вооружённые до зубов, включая нарезное и автоматическое оружие, сходятся на перекрёстке, чтобы подкинуть работы полицейским на всю ночь и пару надгробий на местное кладбище…
Вот с таким вот настроением мне, тихому пьянице и усердному журналисту, вручали ключи. Одна рюмка превратилась в три. У служителей же их было не счесть.
— Слушайте, я, кажется, наконец начинаю пьянеть. Теперь можно и спать. Иван, «вози опрезно» (езди аккуратно).
С этими словами, как уже было заявлено ранее, мой собеседник откупоривает пиво, словно занавес нашей беседы, пистолетом. И мы все отправляемся, каждый по своим делам.
Добрыня Балканыч