«Я внимательно ознакомился с вопросами и пришёл к выводу, что на этот раз не могу пойти вам навстречу. Прошу прощения, но профессиональная этика и обязанность защищать национальные интересы не позволяют мне ответить. Многие проекты, начатые Мики Ракичем и весьма успешно реализовывавшиеся вместе с нашими зарубежными партнёрами, продолжаются и сегодня, и в настоящий момент было бы не в интересах Сербии говорить о них публично».

Йован Раткович, советник по международному сотрудничеству президента Сербии Бориса Тадича

Сербия должна задаться вопросом, не готовится ли ей 27 сентября новый 27 марта — не потому, что 2026 год идентичен 1941-му, не потому, что сегодняшняя Германия является гитлеровской Германией, студенты — генералами Симовичем и Мирковичем, а Александр Вучич — князем Павлом. Такие сравнения были бы и исторически неточными, и политически некорректными.

Параллель гораздо серьёзнее. Она заключается в извечной проблеме малых государств, которым в момент глубокого внутреннего кризиса приходится различать три вещи: подлинную волю собственного народа, амбиции отечественных политических элит и интересы великих держав, которые никогда не наблюдают за кризисом маленького государства как безмолвные сторонние наблюдатели.

После почти 23 месяцев с момента обрушения навеса в Нови-Саде, протестов, блокад факультетов и университетов, уличных столкновений, создания студенческого избирательного списка, изменений в государственном аппарате и, наконец, отставки президента Республики уже недостаточно спрашивать, кто был на улицах. Настоящий вопрос звучит иначе: кто в итоге политически унаследует улицу, кто готовит Сербию после Вучича и будут ли сербы сами определять своё будущее или, как это уже неоднократно происходило в истории, кто-то любезно поможет им его выбрать.

Александр Вучич 27 сентября подал в отставку с поста президента Сербии и одновременно сообщил о принятом им решении об амнистии и помиловании 49 человек, 23 из которых связаны с событиями, определявшими жизнь страны в течение предыдущих полутора лет.

Это решение имеет последствия, значительно превосходящие судьбы непосредственно затронутых им людей, поскольку во время кризиса государство представляло некоторые из этих дел как серьёзную угрозу институтам, полиция и система безопасности выполняли свою работу, прокуратура вела соответствующие производства, а затем политическое руководство решило прекратить часть этого процесса актом милосердия.

Президент обладает конституционными полномочиями в сфере помилования, и здесь нет никакой тайны. Тайна начинается в другом месте: что после всего этого думает полицейский, оперативник, прокурор или сотрудник спецслужбы, которому государство вчера говорило защищать конституционный порядок, а сегодня политическим решением объяснило, что наступило время примирения?

Государство имеет право менять политический курс, однако профессиональный аппарат не может долго функционировать, если его сотрудники каждое утро сначала проверяют политический прогноз погоды, а уже потом закон.

Именно это один из вопросов, которые остаются после решения Вучича: завершило ли это решение один кризис или же внутри системы открыло гораздо более тихий кризис доверия?

Однако ещё важнее то, что произойдёт после Вучича. Он не исчез из политики. Напротив, объявляя об отставке, он заявил, что хочет участвовать в парламентских выборах как обычный гражданин.

Но с уходом с поста президента завершилась целая институциональная эпоха и возник вопрос о преемственности: кто унаследует его международные контакты, кто — отношения с великими державами, кто — политическую инфраструктуру государства, а кто — недовольство, которое почти два года накапливалось против него?

Именно здесь студенческий список перестаёт быть романтической историей о бунтующей молодёжи и превращается в серьёзный вопрос государственной власти.

В протестах участвовали люди с чрезвычайно разными убеждениями — либералы и консерваторы, левые и правые, сторонники Европы и евроскептики, молодые люди, выступающие против НАТО, считающие Косово и Метохию неотъемлемой частью Сербии и не желающие вражды с Россией.

Именно поэтому интересно, что произошло, когда этой разношёрстной энергии пришлось пройти через политическую воронку и выйти из неё в виде избирательного списка.

Механизм был представлен как вершина горизонтальной демократии. Кандидатов выдвигают на факультетах, проверяют, проводят с ними собеседования, они проходят определённые критерии и так называемый «идеологический минимум». Списки, сформированные в разных университетских центрах, выносятся на рассмотрение большого числа пленумов; можно выдвигать возражения и инициировать процедуры в отношении отдельных кандидатов, после чего пленумы принимают решение голосованием.

То есть нет председателя партии, который достаёт ручку и вычёркивает имя, нет Главного комитета, нет Президиума, нет одного телефонного звонка, с которого поступает приказ. Всё децентрализовано, горизонтально и демократично.

Можно было бы почти подумать, что древние швейцарцы приехали в сербские университеты провести семинар по прямой демократии.

Только в политике, помимо процедуры, всегда интересен и результат. А результат породил вопрос о том, почему именно некоторые наиболее узнаваемые кандидаты национальной ориентации остались за пределами окончательной политической конструкции.

Профессор Деян Миркович открыто утверждает, что немцы и близкие к ним круги получили решающее влияние на студенческие пленумы и таким образом оттеснили Мило Ломпара и других кандидатов национальной ориентации, включая представителей Приштинского университета с временным местонахождением в Косовской-Митровице.

Но политическое последствие, о котором он говорит, заслуживает анализа: если протестное движение было идеологически широким, а его электоральное выражение оказалось значительно уже, то вполне закономерно спросить, какие фильтры создали эту разницу.

Ещё интереснее становится, когда Мило Ломпар публично поднимает вопрос о немецком влиянии на состав студенческого списка.

В открытом доступе также нет документа, который доказывал бы, что какой-либо немецкий дипломат держал в руках красную ручку и список нежелательных кандидатов. Но серьёзный политический анализ не начинается с фразы «всё это заговор», равно как не заканчивается детской фразой «иностранные государства не вмешиваются в политические процессы других стран».

Великие державы разговаривают с властями, оппозицией, профессорами, СМИ, предпринимателями и всеми, кто, по их оценке, может стать частью будущей власти. Это делают Германия, Америка, Китай, Франция и Великобритания.

Проблема не в том, что у немцев есть немецкая политика. Было бы действительно странно, если бы её не было. Проблема начинается лишь тогда, когда у сербов перестаёт быть своя.

А если уж речь заходит о Германии, наша история становится гораздо интереснее, поскольку Берлин вошёл в сербское политическое уравнение не вчера, вместе со студенческими пленумами.

Нужно вернуться во времена Бориса Тадича, Млагана Мики Ракича, Младжана Джорджевича и Йована Ратковича.

Ракич был одним из наиболее доверенных людей тогдашнего президента и одной из ключевых фигур сербской системы безопасности, тогда как Кристоф Хойсген был внешнеполитическим советником Ангелы Меркель и одной из наиболее значимых фигур немецкой внешней политики.

Канал Ракич—Хойсген существовал ещё во времена Тадича.

После смены власти в 2012 году появляется нечто ещё более интересное — необычно хорошие отношения Ракича и Александра Вучича, людей, которые формально принадлежали к противоположным политическим лагерям.

«Политика» уже в начале 2013 года, рассказывая о Ракиче, указала, что Вучич перенял у него управление спецслужбами, и добавила предположение, что он, возможно, получил также «контакт с советником немецкого канцлера Кристофом Хойсгеном».

Слово «возможно» здесь является ключевым. Оно означает, что у нас нет доказательств того, что Ракич формально передал Вучичу номер телефона Хойсгена. Но одновременно оно показывает, что вопрос о преемственности этого канала существовал в публичном пространстве уже непосредственно после смены власти, а не был придуман тринадцать лет спустя.

И тогда мы подходим к Йовану Ратковичу, советнику Тадича по международному сотрудничеству, человеку, роль которого во всей этой истории, возможно, интересна именно потому, что он не хотел много о ней говорить.

Согласно опубликованной реконструкции событий, предполагалось, что контакт с Хойсгеном Ракич получил именно через Ратковича.

Когда журналисты попытались получить его объяснение, он направил им ответ, который заслуживает того, чтобы его привести полностью, без сокращений, поскольку иногда дипломатический отказ от ответа раскрывает больше, чем сам ответ:

«Я внимательно ознакомился с вопросами и пришёл к выводу, что на этот раз не могу пойти вам навстречу. Прошу прощения, но профессиональная этика и обязанность защищать национальные интересы не позволяют мне ответить. Многие проекты, которые Мики Ракич начал и весьма успешно реализовывал вместе с нашими зарубежными партнёрами, продолжаются и сегодня, и в настоящий момент было бы не в интересах Сербии говорить о них публично».

Это почти идеальный ответ в лучших традициях старой европейской дипломатии: человек не ответил на вопрос, но сумел открыть ещё пять.

Что это за проекты Ракича? Кто были «зарубежными партнёрами»? Что означает «весьма успешно» реализовывались? Почему национальные интересы требовали не говорить о них? И, самое главное, что означает утверждение о том, что эти проекты продолжали реализовываться после политической смены власти?

Ответ Ратковича не доказывает, что Александр Вучич был чьим-либо «проектом», равно как не доказывает, что Германия организовала его политический взлёт. Утверждать подобное было бы безответственно.

Но если сопоставить известный канал Ракич—Хойсген, отношения Ракича с Вучичем и старое упоминание «Политики» о возможном наследовании контакта с Хойсгеном, возникает вполне закономерный исторический вопрос: кто, когда и каким образом открыл первый серьёзный политический канал Александра Вучича к кабинету Ангелы Меркель и насколько неформальные международные каналы времён Тадича пережили смену власти в 2012 году?

Сегодня этот вопрос становится ещё интереснее именно потому, что тринадцать лет спустя немецкий фактор снова упоминается в дискуссии о возможной будущей политической элите Сербии.

Не стоит превращать это в роман Джона ле Карре и представлять комнату в Берлине, где господа в моноклях решают, кто станет сербским министром. Реальное влияние великих держав обычно гораздо скучнее, пристойнее и эффективнее.

Контакты, конференции, фонды, дипломатические переговоры, присутствие в СМИ, международная легитимность, доступ к институтам и постепенное выстраивание отношений с людьми, которые, как предполагается, завтра могут что-то значить.

Именно поэтому следует спокойно наблюдать за преемственностью.

Если Берлин имел серьёзный канал к системе Тадича, после 2012 года выстроил чрезвычайно значимые отношения с Сербией Вучича, а теперь в публичном пространстве появляются утверждения о немецком влиянии и на политическую структуру, претендующую стать альтернативой Вучичу, то вопрос заключается не в том, «любит» ли Германия Вучича или блокирующих дороги протестующих.

Великие державы не занимаются любовью.

Вопрос в том, строит ли Германия, как и любое серьёзное государство, отношения с нынешней властью и одновременно с людьми, которые потенциально могут её сменить.

Именно здесь мы подходим к России — не к России из сербских застольных споров, с иконами, матрёшками и вечным выяснением, кто больший русофил, а к России как к одной из пяти постоянных членов Совета Безопасности ООН, государству, которое не признаёт независимость Косово, и силе, от которой по-прежнему зависит значительная часть сербского энергетического баланса.

Всего за день до отставки Вучича, 26 сентября, он и Владимир Путин обсудили двусторонние отношения, Украину, Балканы, продление газового соглашения и NIS.

После разговора Вучич заявил, что рассчитывает на продолжение стабильных поставок газа, и говорил о цене в 318 евро за тысячу кубометров по сравнению со значительно более высокой рыночной ценой на тот момент.

Именно поэтому отношения с Москвой не следует измерять количеством сентиментальности в политических речах.

Фабрики не отапливаются Достоевским, вопросы NIS не решаются Толстым, а право вето в Совете Безопасности — это не православная икона.

У государств есть интересы, а у Сербии есть вполне конкретные причины не разрушать мосты с Россией только потому, что в какой-нибудь западной столице это сочли бы свидетельством нашей геополитической зрелости.

То же самое касается нефти.

Сербия и Венгрия развивают стратегический проект нового нефтепровода, а официальные технические данные Министерства горнодобывающей промышленности и энергетики говорят о 113 километрах на сербской стороне и планируемой мощности до трёх миллионов тонн сырой нефти в год. Министерство также сообщало, что по этому проекту ведутся переговоры с Российской Федерацией.

Эти 113 километров труб, возможно, не так фотогеничны, как геополитический саммит, но для государства, которое сейчас получает нефть из одного направления, они стоят больше многих конференций о стратегической автономии.

Если добавить сюда NIS, газ, Косово и Метохию и российскую позицию в Совете Безопасности, становится понятно, почему вопрос отношений с Москвой гораздо серьёзнее вопроса о том, кто любит или не любит Владимира Путина.

Поэтому после почти 23 месяцев кризиса я вижу парадокс, который Сербия должна проанализировать.

С одной стороны, мы имеем студенческое политическое предложение, в котором после всех пленумов, собеседований, идеологических минимумов и фильтров гораздо труднее обнаружить сильный национально и пророссийски ориентированный политический полюс.

С другой стороны, внутри самой системы власти почти два года происходили кадровые перестановки в секторе безопасности, правительстве и других институтах, а среди тех, кто оказался вытеснен из системы, были люди, известные в публичном пространстве своими более тесными отношениями с Москвой.

Я не утверждаю, что каждая кадровая перестановка была частью антироссийской операции.

Но политический результат заслуживает внимания: после следующих выборов Сербия может получить и власть, и главную альтернативу власти, в которых будет меньше людей, готовых без дипломатических оговорок заявить, что стратегическое сотрудничество с Россией отвечает национальным интересам Сербии.

Это был бы необычный вид плюрализма: партии ожесточённо спорили бы обо всём, выборы были бы непредсказуемыми, телевизионные дебаты — шумными, но пространство реального выбора по одному из важнейших геополитических вопросов становилось бы всё уже.

В этом контексте стоит вновь прочитать и то, что Владимир Путин говорил о Сербии.

Он публично согласился с оценкой Вучича относительно попытки «цветной революции» и заявил, что российские спецслужбы подтверждают попытки определённых западных центров организовать такой процесс в Сербии.

Это российская разведывательно-политическая оценка, и именно так её следует представлять.

Но Путин в том же ответе сказал нечто, что для меня ещё важнее: молодые люди в Сербии, даже те, кто выходит на улицы, в значительной степени являются патриотами, и с ними необходим диалог.

Именно здесь проходит различие между серьёзным анализом и пропагандой.

Нельзя объявлять десятки тысяч молодых сербов иностранными агентами только потому, что они протестовали против власти.

Среди них много молодых патриотов, которые хотят более справедливого государства, не хотят вступления Сербии в НАТО, не хотят признания Косово и не воспринимают Россию как врага.

Но именно поэтому они вправе спросить, что произошло между их протестом и политическим списком, который сегодня претендует на то, чтобы их представлять.

В этом и заключается суть вопросов Ломпара и Мирковича.

Если студенты и граждане национальной ориентации были частью протестов, если на улицах были сербские флаги, если движение действительно было широким и плюралистичным, то где эта составляющая в его окончательном политическом выражении?

Где люди, которые безоговорочно говорят о Косово и Метохии, военном нейтралитете и сотрудничестве с Россией?

Если они были на улицах, а в списке их значительно меньше, то недостаточно ответить, что процедура была демократической.

Даже самая демократическая процедура производит определённый политический результат, а политический анализ существует именно для того, чтобы этот результат исследовать.

Возможно, всё является следствием внутренних отношений среди студентов. Возможно, решающую роль сыграли отечественные политические посредники, о которых говорит Миркович. Возможно, Ломпар переоценивает немецкий фактор.

Все эти варианты следует проверить.

Но единственное, чего не следует делать, — запрещать сам вопрос только потому, что он неприятен.

И здесь мы возвращаемся к 27 марта 1941 года.

Самой большой ошибкой было бы превратить его в школьную открытку с лозунгами «Лучше война, чем пакт» и «Лучше могила, чем рабство», как было бы столь же ошибочно свести его к британскому заговору.

Историческая реальность была гораздо сложнее: существовало реальное народное недовольство, существовал подлинный патриотизм, существовали офицеры, которые верили, что защищают честь страны, но одновременно существовал и британский интерес в том, чтобы Югославия изменила своё положение в европейской войне.

Эти вещи не исключают друг друга.

Напротив, здесь содержится один из важнейших уроков политической истории: великой державе не обязательно создавать недовольство малого народа, чтобы использовать его.

Достаточно распознать реальное недовольство, установить контакты с теми, кто его выражает, и попытаться направить политический результат в соответствии с собственными интересами.

Люди, вышедшие на улицы 27 марта 1941 года, не знали, каким будет 6 апреля.

Именно в этом заключается трагедия 27 марта.

Это не означает, что они не были патриотами или что их сопротивление было неискренним.

Это означает, что патриотизм и стратегия — не одно и то же.

Патриотизм отвечает на вопрос, чего мы не хотим отдавать, а стратегия должна ответить, что произойдёт на следующее утро, каковы силы противника, кто наши реальные союзники, сколько мы можем выдержать и кто заплатит цену, если наша оценка окажется ошибочной.

Сербы за свою историю бесчисленное количество раз доказывали, что им не занимать храбрости.

Но иногда нам не хватало холодного понимания того, что великие державы могут искренне восхищаться нашей храбростью и одновременно весьма прагматично использовать её в собственных интересах.

Поэтому сегодня следует спрашивать не только о том, кто победит на выборах.

Гораздо важнее другое: что будет у Сербии после выборов?

Кто в будущей власти и оппозиции будет защищать военный нейтралитет?

Кто будет настаивать на резолюции 1244?

Кто будет проводить ясную политику в отношении Республики Сербской?

Кто сможет сказать в Берлине «нет», когда интересы Германии не совпадают с интересами Сербии?

Вот что такое суверенитет.

Суверенен не тот, кто просто меняет одного господина на другого. Суверенен тот, кто обладает достаточной собственной силой, чтобы разговаривать со всеми и при этом ни от кого не получать указаний.

И именно поэтому последний разговор Путина и Вучича имеет символическое значение, значительно превосходящее один телефонный разговор о газе и NIS.

Непосредственно перед уходом Вучич разговаривал с человеком, представляющим одну из великих держав, с которыми Сербия в годы его правления поддерживала особые отношения.

Одновременно он говорил о том, что оставляет людям, которые придут после него.

И здесь история создаёт почти неприлично удачную иронию: много лет назад Йован Раткович говорил о «проектах», которые Мики Ракич начинал вместе с зарубежными партнёрами и которые продолжали реализовываться, а сегодня Вучич говорит о международных отношениях, которые он оставляет своим преемникам.

Разумеется, это не означает, что речь идёт об одних и тех же проектах, людях или операции — доказательств этому нет.

Но это показывает гораздо более важную вещь: президенты уходят, правительства падают, партии меняют названия, а каналы великих держав к малым государствам обладают удивительной способностью выживать.

Поэтому главный вопрос этого нового 27 марта гораздо шире, чем Александр Вучич, Мило Ломпар, Младжан Джорджевич, Деян Миркович или любой студент из будущего избирательного списка.

Вопрос в том, получит ли Сербия после крупнейшего политического кризиса последних лет действительно новую политику или лишь новых людей в старых международных каналах.

Если однажды Вучич перестанет быть центральной фигурой сербской политики, изменится ли политика Сербии или только имена людей, которые разговаривают с теми же столицами?

Если власть и оппозиция будут сменять друг друга, а Сербия после каждой смены будет выходить с всё более узким пространством для самостоятельного принятия решений по Косово, России, НАТО, Республике Сербской и собственной энергетике, тогда мы получим ротацию без стратегического суверенитета.

Это была бы исключительно современная система: граждане могли бы выбирать, кто будет проводить политику, но не саму политику.

Поэтому Сербия не должна становиться ни немецкой периферией, ни брюссельским административным филиалом.

С Россией следует сохранять стратегические отношения там, где существуют общие интересы, с Китаем развивать партнёрство, с Германией сотрудничать, с Соединёнными Штатами вести диалог, а с Европейским союзом строить отношения, от которых зависит значительная часть нашей экономики.

Но ключ от всех этих дверей должен оставаться в Белграде.

Великие державы имеют полное право иметь свои интересы в Сербии, и мы не можем им этого запретить.

Но мы можем и должны наконец начать иметь свои.

В конце концов, это единственный урок 27 марта, который действительно необходим нам сегодня.

Не всегда говорить «нет» великим державам — это было бы самоубийством.

Но и не всегда говорить «да» — это было бы унизительно.

Нужно лишь перед каждым большим сербским «да» и каждым большим сербским «нет» понимать, кто написал вопрос, кто выигрывает от нашего ответа и что ждёт нас 6 апреля.

Сербская национальная энергия — будь то среди студентов, в государственном аппарате, во власти или в оппозиции — не должна снова становиться сырьём для чужой стратегии.

Потому что малые народы великие державы редко спрашивают, хотят ли они быть фигурами на шахматной доске. Обычно им просто предлагают выбрать клетку, на которой они будут стоять.

Поэтому вопрос Сербии после Вучича заключается не только в том, кто станет президентом, премьер-министром или депутатом.

Вопрос в том, кто унаследует государство, кто унаследует его международные каналы и кто будет определять границы его политики.

И когда однажды будут открыты архивы, возможно, мы гораздо лучше поймём и Младана Джорджевича, и Мики Ракича, и Хойсгена, и «проекты» Ратковича, и то, что происходило в Сербии между 2024 и 2026 годами.

До тех пор мы имеем право задавать вопросы.

Потому что 27 марта научило нас: самые дорогие вопросы — не те, которые народ задаёт вовремя, а те, на которые получает ответ лишь тогда, когда уже слишком поздно.

У Сербии больше нет ни людей, ни времени, ни исторической роскоши для ещё одного подобного эксперимента.

Александр Джурджев
председатель «Сербской лиги»

Источник — Poredak.rs